В очередной раз не вышло из меня писательницы - после планового отключения света нашей улицы всего на час с копейками наш домашний сервер больше уже не заработал. То есть, он работает, но моя вордпрессовская страничка со всеми умными мыслями за последний год восстанавливаться не желает. И никаких копий, бекапов, естественно, я не делала. После августовской потери моего тщательного дизайна фраза "Ты, конечно, сделала бекап?" стала в нашем доме ругательной, я что-там восстановила, что-то оставила как есть, решив, что дизайн не так уж и важен, да и некогда настоящему писателю быть дизайнером. Но на этот раз пропала и вся база, не только внешний вид, и я пожалела Витю за его неблагодарную должность адмнистратора.
- За 35 долларов в год, - горестно добавил он.
Ну, не 35, а 70, это он погорячился. Именно столько 6х12 мне бы стоило содержание той странички профессионалами, не будь я так скупа.
Обидно, конечно, я только размахнулась больщой сентиментальной речью по поводу прихода моего полугодового минуса и приготовилась и дальше писать так же подробно, романтично и патетично, как все закончилось. "Это - знак", как сказала бы моя бывшая начальница. Она - очень умная женщина, но со знаками у нее случались и переборы. Например, она отправилась за хлебом в булочную напротив, но вернулась ни с чем, хлеба там не оказалось, зато начальница убедилась, что зря она не поверила знакам: сначала шел непрерывный поток машин, не позволявший перейти дорогу прямо напротив института, пришлось идти на перекресток, и там явно проступил второй знак - светофор сломался, можно было уже и не переходить дорогу, знаки явно указывали на отсутствие хлеба.
Я очень хотела писать без усмешечки и ерничанья, искренне и просто. И што теперь делать со знаком?
Кстати, о проблеме выбора. Вечером лежала и думала, почему при всей своей тяге к простоте и душевности, несмотря на свое совершенное понимание, что - моё, что - нет, меня так тянет к вывертам и "не своему"? Нет, чтобы всегда оставаться самой собой, доброй и мудрой (хи-хи), нет, надо выбегать из себя на приличное расстояние, корчить рожи и подначивать на очередные глупости. "В аду компания веселее"? Вот представьте себе: слева добрые, веселые, гармоничные лица, "эти глаза не продадут. Ничего не продадут и не купят." Справа - хитренькие, тщеславненькие, ненадежные ни разу - тонкий лед, а не компания. И куда крестьянин подастся?
И тут же переметнулась на обдумывание существования самого выбора. Когда-то в Литературке несколько лет обсасывали вопрос: "Если тонут физик и слесарь, кого вы будете спасать первым?" Я очень взволновалась тогда, даром, что не умею плавать настолько хорошо, чтобы смочь кого-то спасти. Я-то могу взяться за спасение, но полагаясь исключительно на мои необыкновенные силы, раскроющиеся в чрезвычайных обстоятельствах. Мне, конечно, льстило, что физиков так выделили, и корпоративная этика подсказывала, что голосовать надо за них, а человеческая - за того, кто плавать не умеет, но я не понимала одного - как там вообще выбирать можно будет? Может, слесарь ближе будет барахтаться или кричать громче? Кого ухватишь, того и спасешь.

Ничего не успеваю. За полтора года терапии неспешность и рассудительность поселились прочно и казалось, навсегда. Ага-ага. теперь хочется всего и сразу, ночью невозможно спать из-за громадности предстоящего дня, днем непременно хочется разом поменять все планы еще раз - все, как всегда. Все бы хорошо, но вместе с планами растет и недовольство собой - все, как всегда.

Тут мы оторвались по полной программе. Совершенно феерическое место:



Причудливые дюны розового песка, тянущиеся на 3.5км, вызывали громадное съехать с них на сандборде, а стометровая их высота охлаждала энтузиазм не настолько, чтобы не вскарабкаться. ( Read more... )

Сразу за Kaitaia начинался бесконечный и прямой, как стрела, девяностомильный пляж:


( Read more... )

В Кавакаву должен заехать каждый уважающий себя новозеландец,  так, по крайней мере, утверждал один из наших путеводителей "Сто обязательных дел для киви". И мы заехали. Место для обязательного посещения всех граждан - городской туалет Кавакавы. И он того стоил. Спешить там тоже было нельзя :)
Вход:



( Read more... )

От  Бухого отделяет всего одна буква, и то, лишь по недоразумению.


Бар в Puhoi:
В 11 утра уже полно народа, и народа весьма колоритного:



( Read more... )

На Северном острове мы объехали только полуостров Coromandel и самую северную часть Северного острова - Northland, первая половина отпуска должна была быть очень пляжной и очень ленивой. Пляжной ей удалось быть вполне - было тепло и солнечно, вода везде была 21-22, так что не верьте тем, кто утверждает, что Новая Зеландия страна не вполне пляжная. А вот полениться, как следует, не удалось совершенно, как же, как же, когда на троих 4 путеводителя, когда у Тани уже своих любимых мест полно, а заботливые танины друзья составили каждый еще и по своему списку. В результате каждый день после полудня мы неохотно снимались с места, чтобы на следующем пляже снова сказать себе, что отсюда уже точно не двинемся дня два или три.
Пляжи были разные: городские с ресторанчиками на берегу, заповедные, к которым надо было идти 20 минут по лесу; тихие бухточки и открытые ветрам Тихого океана; с белым песком, розовым, черным, желтым; бескрайние и крохотные; курортные места и безлюдные, а хороши, в общем, все.

Пляж в резерве Opuetere :




( Read more... )

Это путешествие я не вымечтывала, как обычно. До того времени, как Таня уехала туда работать, и от нее стали поступать загадочные и мечтательные наблюдения, что там, как в Европе, только лучше, красивее и здоровее, я о природе и ландшафте Новой Зеландии имела представление, в основном, по "Властелину колец".
Неподготовленным слушателем и зрителем, в общем, оказалась. Тем сильнее был эффект.

Сразу о главном: самое сильное впечатление заключается даже не в красоте отдельных пейзажей, а в быстрой их смене - бесконечному калейдоскопу, в котором каждая следующая картинка лучше предыдущей, но и предыдущую терять жалко. Быстро ехать невозможно не только по причине гор, левостороннего движения и узких дорог - останавливаться надо много, стоять подолгу, смотреть, слушать. Погода меняется стремительно, летят облака, меняется освещение, меняются цвета. А цвета там все такие, что способность воспринимать их расширяется скачкообразно, с каждым новым поворотом, с каждым новым моментом. А еще поражает слоистость видов, когда один наезжает на другой, как декорации в театре или в старых панорамных кинофильмах. И возникает ощущение, что ты на съемках какого-то нереально красивого кино. Причем, как активный участник съемок. Башку от этого сносит окончательно.

А если добавить к путешествию множество соблазнов по дороге в виде кофеен и чайных комнат с очень хорошим кофе, чаем и вкусной выпечкой, дегустацию вина в окрест лежащих винодельнях,сыра в сыроварнях, морских гадов в ресторанчиках вдоль побережья, и т.д. и т.п., то продвижение вперед к назначенному месту ночевки становится и вовсе затруднительным делом.
Но и этого мало – сплошь и рядом вас подстерегают соблазны покруче: прыгнуть на лиане с моста в каньоне, поплавать с дельфинами в открытом море, покататься на доске с дюн, полетать на самолетике над вулканами, спуститься на шинах в пещерах, попробовать скайдайвинг, полетать на воздушном шаре и т.д. и т.п., причем, каждый мгновенно становится мечтой, и остановить может лишь отсутствие мест в списке желаюших или испортившаяся погода.
В результате, хоть по протяженности Новая Зеландия страна и небольшая, проехать больше 300 км в день трудно, но и эти 300 воспринимаются как 30000, каждый вечер кажется, что пересек полпланеты.

По случаю солнечного дня у меня неожиданно проснулись вокальные данные. Сначала долго тянула ля-ла-ла, потом вспомнила и остальной свой репертуар, состоящий из полутора песен.
Ватсон в это время гулял по морозцу и разминку пропустил. Зато когда пришел, я ему исполнила на бис "пусть бегут неуклюже", для чего взобралась на галерею второго этажа. Акустические условия располагали. Ватсон в гостиной внизу откинулся на спину и задрал голову, чтобы лучше слышать и видеть. Потом стал вжиматься в диван и завывать. Последний куплет мне удался особенно хорошо, голос звенел и отражался от стен и крыши, солнце било в окна, и я даже для пущей выразительности изобразила игру на гармошке. И тут этот единственный зритель соскочил с дивана и побежал. Нет, не ко мне с цветами, а в туалет, зажав уши. Если добавить, что туалет - место его ссылки, куда его отправляют за особые прегрешения, то расценить это бегство можно было только как гнилые помидоры.

После работы ездили в горы, в лесу было тихо-тихо и сине-сине. А на въезде в лес заметила  маленькую гостиницу под ласковым названием "Под пуховым одеялом" - как удачно подмечено, однако.
Недвижие  - наверное, самое точное слово для состояния, которое захватило и природу, и ум, спать хочется всем и всему. Скоро месяц, как морозы частенько опускаются ниже 20, еще не заметно удлинения дня, и как бы нет никаких гарантий, что зима - не навечно. Укрыться и поспать.

На скудость событий во дворе никто не жаловался. Каждый день что-то да происходило, то готовились к солнечному затмению и за день до него коптили стекла, пачкались в сажу и смотрели друг на друга и на небо исключительно через них, находили и там, и там массу забавного и ждали. Сидели в жару на площадке и ждали. Ждали обещанного затмения, как поезда на полустанке - известно, что придет через 5 часов, но мало ли, лучше я тут постою. Что, собственно, мы должны были увидеть, не знал никто, но все волновались. Некоторые скептики утверждали, что мы вообще ничего не увидим сквозь жалкие осколки, некоторые нетерпеливые вскрикивали, что уже его видят. Взрослые тоже запаниковали, стали сверять время, заставили нас перекоптить стекла, сами испачкались. Что было дальше - не помню, то ли облака налетели, то ли разочарование было так велико, что я постаралась его забыть. Но ожидание было прекрасно-мучительным.

Да, тут надо пояснить, что люди для меня тогда делились на мы - те, с кем я играла, а это такая же дошкольная мелюзга, старшие - компания моей сестры от восьми до 12-13 лет, взрослые - те, куда компания сестры хотела страстно попасть, ну и родители.

То двор постигла мода на ходули. Однажды старших и взрослых не было видно целый день - искали доски, шушукались, прятались от нас. Зато вечером, когда мы о них уже забыли и тихо-мирно рисовали мелками на асфальте девочек в длинных платьях, и мне как раз удалось решить серьезную изобразительную проблему - нарисовать им туфли анфас, а не в профиль, как получалось всегда до того, из-за чего они всегда стояли в первой балетной позиции, что создавало некоторое неправдоподобие. Глаз, короче, от новой картины оторвать было нельзя. А когда оторвала, то увидела, как от плошадки валит на нас стая диковинных существ невиданного роста, с гиками и криками, размалеванные и чудно наряженные. Какое там Рио де Жанейро с его карнавалом!  Через три дня ходули во дворе стали обыденным способом передвижения у населения от 8 до 25, шишки и синяки  в счет не шли, на ходулях ходили даже в туалет, сбрасывая их, как рыцари доспехи.  Мне не свезло, а старшая сестра, на мой взгляд, смотрелась на них шикарно.

В другое лето нами овладела паника - в воздухе запахло войной, на нас напали Китай. Вдруг проскочила фраза, что китайцы нас шапками закидают. Это потрясло. Мы вышли во двор и стали подкидывать в воздух панамки и тапочки, пытаясь себе представить, сколько их надо на одного, чтобы убить. Картина предполагаемого боя складывалась чудовищная, небо выглядело все более подозрительным. Но потом пришли старшие и сказали, что мы дураки, бояться надо не шапок, а атомной бомбы. Что это, никто не знал, поэтому для наглядности речь вели только об ущербе:
- Да, и сараев не будет.
- Да, и камышей не будет.
- Да, и Потемкинской лестницы.
- И Москвы тоже не будет.
Этого вынести уже никто не смог, и мы побежали к родителям. О чем мне говорили мои, не помню, но впечатление осталось такое, что атомный ледокол "Ленин" всех победит.

Еще из "политических" впечатлений помню два.
Поначалу читать меня учила мама. То есть, кое-как я уже, видимо читала, раз мама посчитала, что пришло время читать все подряд - все вывески, все названия по пути - пора ориентироваться на местности, дескать. Мы как раз шли на базар, вывесок долгое время не попадалось, мы обсуждали более веселые вещи - будет ли на Ярмарочной клубника и молодая картошка. Но как только мы перешли железнодорожный мост, я попалась, как кур во щи - первая же вывеска была "Избирательный участок". И-и-з-з-из-изб... тянула я, а конец слова все не приближался. Обе мы ужасно перенервничали, но когда этот "И-и-з-з-из-изб" наконец дочитался, то попалась, как кур во щи, уже мама - чадо хотело знать, за что натерпелось. Не думаю, что маме удалось объяснить мне всю избирательную систему в СССР, но сигнальная лампочка зажглась уже тогда: или клубника и веселье, или "И-и-з-з-из-изб" и скучища.

Второе было через год, я уже вовсю читала детские книжки, а ради пущей важности иногда и газеты. И как-то, когда у нас были гости, решила я щегольнуть и перед ними статьей газеты "Правда", да вот беда, сломалась на слове "социализм". И спросила кроха, называется. Но успеха не имела, папа объяснял вяло и неохотно, мама смотрела  неодобрительно, а обычно она любила отвечать на мои вопросы.
Когда гости ушли, а родители пошли их провожать, я подвинула к себе остатки киевского торта и стала решать, что же не понравилось родителям. Торта оставалось порядочно, родителей не было долго, и к тому времени, когда они вернулись, я уже кемарила, а под утро меня прилично подташнивало. Не могу сказать, что виноват был в этом единолично социализм, киевский торт тоже внес свою лепту в ощущение похмелья, но,  опять-таки, цепочка сложилась такая: сначала разгул и политическое, потом тошнит и неловко.

И, конечно, весь наш двор обожал театр. Правда, у нас он начинался не с вешалки, а с любого палисадника. Экшеном могла быть крепкая ссора между супругами; варка варенья во дворе на костре, примусе или новомодном тогда керогазе; или новое чудо техники, например, стиральная машина, которую отец привез как-то под вечер и испытывал ее у нас во дворе при свете лампочки на длинном шнуре и при полном аншлаге - зрители отбивались от комаров, но на неудобства не сетовали. Новую технику встречать и обсуждать любили. Появлявшиеся во дворе телевизоры служили прекрасным поводом отправиться в гости и спросить "А что показывают по вашему телевизору?"

По законам жанра зрители на театральной площадке имели право стоять молча, могли обмениваться репликами друг с другом, с актерами,  могли неожиданно вмешиваться в действие, никто лишним себя не чувствовал, видно всем было хорошо, заборчики были низкие.
Но главными театральными событиями двора на протяжении нескольких лет были спектакли, которые ставились особо культурной шпаной из старших и взрослых. От желающих принять участие в пьесах не было отбоя, брали не всех, да и на просмотр учреждались билеты - фантики, а подсматривание за репетициями каралось нещадно. Моя старшая сестра там "имела успех", поэтому мы - ее младшие сестры и братья - все равно чувствовали себя причастными, тем более, что дома ей разрешали выворачивать все сундуки и шкафы в поисках костюмов и реквизитов, а это было еще более захватывающим.

Но самым ярким воспоминанием из культурной жизни двора моего предпоследнего там лета осталась Жорина свадьба. Она длилась три дня, и каждый из трех дней был совершенно не похож на другой.
Не считая криков "Едут! Едут!", почти весь первый день мы в ней участия не принимали. У новых Жориных родственников был высокий забор, единственный в нашем дворе, по-моему, так что видно не было ничего. Утешением служила громкая музыка и неслыханная щедрость, с которой Жора и гости периодически посыпали ("посеваки") нас мелочью, среди которой были не только медяки, но и солидное десяти-, пятнадцати-копеечное серебро.
Второй день был более бурным - свадьба вырвалась из застенков, Жорину тещу возили по двору на тачанке, все смеялись, танцевали летку-енку, мы бегали за ними, и нам тоже было весело. Гуляли все, даже очередь к крану.
На третий день занавес снова опустился, а после обеда двор огласился нечеловеческим Жориным криком "Зарубаю!" Мы заметались, было и страшно, и жутко, но пропустить такое было нельзя. Несмотря на плохую видимость, старшие вынесли заключение: "Тещу гоняет." Выполнит или нет Жора свое обещание, взволновало всех. Внезапно все стихло, а еще через полчаса пьяный в зюзю Жора вышел к нам в слезах и с термометром. Жора плакал и шел нетвердо вдаль, а мы за ним. Так он дошел до скамейки сразу за воротами двора, и целый час  мерял температуру и жаловался на жизнь, наши наводящие вопросы игнорировал, пел, плакал, а потом достал из-за пазухи свой термометр и стал его жевать. Стекло хрустело, Жора плакал, мы кричали, Жора плакал и снова жевал, потом кричали прибежавшие теща и жена. Ночь я провела неспокойно. Но на следующее утро Жора был здоров и весел, как никогда, что навсегда поставило меня в тупик: как можно веселиться, слопав пол-термометра?

Третьей достопримечательностью двора была огромная лужа на третьей площади. Как ей удавалось не пересохнуть в засушливой Одессе, непонятно. Вокруг лужи с двух сторон шел тротуар, и в этой части она не представляла никакой загадки. Вдоль тротуара, между столбами, были натянуты веревки, на которых опасно развевалось белье, подпертые для верности палками, палки раскачивались, за ними надо было следить. Но вот та часть лужи, которая уходила к забору, та так и осталась загадкой. Она была неизвестной глубины, и я не помню ни одного смельчака, перешедшего ее вброд. Она была подозрительной густоты и неизвестного цвета. Когда я озадачилась непонятным прилагательным "лиловый", старшие товарищи мне подсказали, что это в аккурат, как цвет того края лужи. Так я и проходила до школы в уверенности, что лиловый - это болотисто-зеленый, и очень расстраивалась, как такое красивое слово может означать такой страшный цвет. В школе выяснилось, что и чернила лиловые, это привнесло некоторую сумятицу, которая, впрочем, была успешно разрешена исследованием под разными углами высохшей кляксы - если всмотреться, то и в ней можно было увидеть зловещие зеленые разводы.
Но однажды лужа потеряла свой злобный ореол. Мы сидели с моим старшим двоюродным братом, он ремонтировал радиоприемник. Наверное, ремонтировал - не очень уместный глагол, если учесть, что ему было не больше семи-восьми лет. Мы сидели в сарае на том берегу этой знатной лужи, там, куда еще доходил тротуар. Брат обещал мне показать, как устроено радио, откуда берутся голоса и музыка. А брату я верила, он знал множество потрясающих вещей, знал, что наша пятерня просвечивается на солнце, умел водить солнечного зайчика через всю комнату до темной прихожей, научил меня играть в морской бой и знал такие слова, как крейсер и линкор. В тот день он уже успел отремонтировать будильник и посвятить меня в самую главную тайну любого ремонта - ремонт считается успешным, если количество деталей после него равно количеству деталей до него. После ремонта будильника у нас осталась всего парочка лишних деталей, что, с моей точки зрения, было уже почти идеальным, поэтому веселые эпитеты братца в свой адрес "мастер Пепка" я сочла за похвалу мастера самому себе. Через пару дней я попыталась сделать этот же изысканный комплимент своему отцу, но он обиделся. Так вот, Сережка утверждал, что под крышкой радио живут крохотные человечки, которые и поют, и играют, и новости рассказывают. Радио мы вскрыли, человечков не оказалось. И тогда Сережка объяснил, что человечки на самом деле живут в луже, а в радио приходят, когда хотят. Мы вышли из сарая, долго смотрели на лужу, все сходилось, тайна и радио, и лужи была раскрыта.

Двор был устроен так: два длинных каменных барака в центре и территория вокруг них, обнесенная капитальными стенами. Двор - крепость. Двор - мир. По периметру крепостных стен лепились всякого рода строения и халабуды всех мастей и разной степени хлипкости. Они служили или выездными резиденциями - летними кухнями - для тех, кому место во каменном дворце нашлось, или домами для тех, кому места там не нашлось (или оно им сильно не понравилось). Королевой Медичи первого барака, да и всего двора, была моя бабка по отцовской линии баба Шура. Коммунальная кухня и темные коридоры барака хранили множество возможностей сделать жизнь всем обитателям 12 комнат не более скучной, чем обитателям Версаля.
Мои родители из дворца и от Медичи сбежали быстро и построили себе за 2 дня лихой дом из бортов грузовых машин, списанных на соседней автобазе. Я очень долго не могла понять, почему родители всегда подчеркивали этот важный с их точки зрения факт, что из бортов. Дом, как дом: 2 комнаты, печка, веранда, беленький, чистенький, дворик, сарай, палисадник, все путем. На подоконниках - рождественники, которые почти всегда расцветали не к рождеству, как я каждый раз надеялась, а позже, что каждый раз расстраивало. Между двойными стеклами - вата с  поблескивающими на ней толчеными елочными игрушками.  По весне иногда стены снаружи облупливались и тогда проступали номера машин, но мне это не казалось чем-то, заслуживающим интереса.

Между бараками была площадь, центральное место двора. Майдан, можно сказать. На площади был водопроводный кран, к которому стягивались с ведрами и бидончиками. Здесь, в ожидании очереди к крану, узнавались все новости во дворе и мире, здесь выносились вердикты, кому что нужно в жизни изменить, и кто кому изменил, здесь, передвигая ведра, учились танцевать твист и разучивали песню про черного кота, здесь формировались вкусы и моды, одалживались деньги, здесь соревновались в красочных описаниях "а мой вчера..." Культурное место, в общем. Я бы даже сказала, культурологическое.

Но настоящим культурным центром двора была огромная детская площадка. Может, и не такая огромная, если сделать поправку на мой тогдашний возраст, но достаточная для того, например, чтобы всем жителям усесться там на принесенных с собой стульях в ожидании киносеанса. Летом иногда к нам приезжала кинопередвижка. На закате механик натягивал белый экран, налаживал аппаратуру, мы крутились рядом в нетерпении.  Я не помню, сколько этих киносеансов было, помню только, что однажды опоздала к началу и бежала по вымершему черному и тихому двору туда, где все головы были повернуты в сторону яркого белого квадрата, а их обладатели и вовсе были как бы не здесь. Я - еще здесь, а они - уже нет. Это запомнилось.
И очень хорошо запомнился фокусник. Он непоколебимо подтвердил - чудеса есть. Еще бы, я ж сама видела, как он нашел юбилейный рубль в подоле моего платья. Уж я-то знала, что минуту назад его там не было. Значит, фокусник просто знал правильные магические слова.

Из хоть каких-то спортивных или игровых сооружений на площадке вспоминается только грибок. То ли остальные быстро приказали  долго жить, то ли я просто забыла. Но грибок с красной крышей и желтой неудобной скамейкой по кругу я помню хорошо, это был наш гайд-парк, к нему с утра спешили, на него влезали, дабы произнести что-то действительно существенное, и с него же я совершила свой первый неудачный научный эксперимент.
Мама как раз купила набор шпротниц, которые идеально подходили на роль кукольных селедочниц. Я выпросила парочку себе и была горда  целый день - они были темно-зеленого стекла, узорчатые, с зубчатыми краями.  Но этого мне показалось мало, и я похвасталась подружке Лильке, что они еще и небьющиеся. После чего мы с ней отправились к грибку проверять гипотезу. Поначалу все шло хорошо, селедочницы падали в пыль и не бились, я торжествовала, но потом Лилька признала, что высота нашей Пизанской башни недостаточна, и свободное падение тел надо заменить насильственным. Взобравшись на грибок, я метнула изумрудно-зеленым узорчатым великолепием подальше, и оно таки долетело до асфальта, где и рассыпалось на множество таких же изумрудных, но уже независимых осколков.  И так в мгновение ока я узнала, как все хрупко в этом мире - и стекло, и слава, и обладание. Только что было все, а вот уже ничего не исправить.  

Ушел человек в горы и не вернулся. Почему ушел один на 15 дней Рождества и Нового года, неизвестно. Почему не послушал предупреждения работников парка, неизвестно. На сегодняшний день нашли только рюкзак. По всей видимости, унесло рекой, которая за 10 минут увеличилась в объеме в 10 раз. Бывший муж и друзья медитируют, но почему-то симпатии не вызывают.
Осталась четырехлетняя дочка. Ее мама - замечательный человек, жизнерадостный, увлекающийся, светлый и талантливый.
http://palma.livejournal.com/ : Что ее заставило, что хотела узнать о себе и мире, почему друзья не отговорили, непонятно и давит. Как соотнести эту жажду тишины и сиротство дочери?

Нормальные люди: http://stas-kulesh.livejournal.com/1084117.html заклеймили и осудили, им все ясно: Друзья говорят какие-то правильные вещи, но звучат непонятно: "Думать, что кто-то неправ мне не свойственно, каждый поступает как часть целого, а целое никогда не ошибается. Теперь я не вижу ни одного шанса это предотвратить, хоть и был вовлечен во все шаги ведущие к этому походу - к переезду ее в нз, к тому что она узнала от меня о риз/дарт треке, каскад седл и к тому, что она поехала в горы одна итп.."

Бывший муж alick.livejournal.com/350658.html медитирует: И гнетет вопрос об ответственности. Нужно было ли отговаривать? Можно ли было отговорить? Рассматривать ли поход в горы одному как русскую рулетку? И вообще, что это - простая переоценка собственных сил?
Больно вдвойне - и потому что девочка какая-то своя и родная, и потому что Таня собиралась пройти по тому же маршруту днем позже.  И очень хочется крикнуть: "Да что же вы? какая вам нафиг тишина нужна? Сансара так сансара, но любите и жалейте друг друга сейчас и здесь." Крикнуть-то хочется, да не получается.

У Ватсона начался Альцгеймер - каждые 5 минут просится на улицу, чтобы испугаться ветра и холодины и требовать впустить обратно. И сколько ему ни объясняй, что там зима, он будет смущаться, отворачиваться и через минуту снова кричать "выпустите". Правда, дочка ставит ему другой диагноз - "воспаление хитрости", но глядя на его потерянную морду, я все же склоняюсь к Альцгеймеру.

А в 70км на север от Монреаля сегодня вот так:

А представляете, лето все-таки когда-нибудь наступит, можно будет вслушиваться в тишину летнего зноя и различать шум одной листвы от другий, шум крыльев бабочек и стрекоз. И ныть, как нам жарко и душно.

А поутру они проснулись:


Найдите три отличия. Вчера:


Сегодня:

Недели две назад в чаптерсе листала "Просто быть вместе" Анны Гавальды, подошел парень, на лице со-радость, говорит: "такая книжка хорошая", в голосе - со-зависть, что я еще не читала. На внутренней стороне обложки книжки цитата, кусочек диалога, из него запала фраза: "когда человек перестает говорить, он сходит с ума". Разве? Потом, когда прочитала, вспомнила парня еще раз. Ну ладно я, я уже и за само название автору благодарна, а он-то с каким лицом ее читал?

Сегодня с Таней прокомпостировали лишний билет на электричку, я один, и она два. Хороший был билет, 3.42 стоил, жалко было выбрасывать. Попыталась вручить его следующим пассажирам, пришедшим за нами - двум арабкам, маме и дочке. Дочка хотела взять, но мама стала его щупать и изучать на предмет подлинности, я обиделась, билет забрала, выбросила. Потом подумала, что, наверное, новенькие, раз недоверчивые.

Потом застала такую картинку в центре города: две бабульки-француженки семенят с фотиком за белочкой, та ведет с ними свою игру на предмет что-то выпросить, бабульки в восторге; японцы по очереди снимаются на фоне памятника, одеты не по погоде легко, лица лучезарны, как луны, переходят к следующему памятнику; молодой папашка с полуторагодовалым пацаном синхронно гуляют парой: пацан первый, папаша за ним, на пацане помочи, у папаши в руках ремешок, ремешок метра полтора-два, папаша тянет за него, когда малый уж слишком отклоняется от маршрута; публика щелкает фотоаппаратами, дабы запечатлеть тандем, папаша приосанивается, дабы предстать во всей красе. Отстала я от новых методов воспитания.

irqwyqwoqwoqrq

Отыскала свой старый ЖЖ, перенесла сюда, заодно перечитала, нашла забавным.

Saturday, December 20th, 2003
7:12 pm
Обещанный рассказ об Одессе.

Я не знаю, сподоблюсь ли рассказывать так подробно обо всем, поэтому коротенько расскажу, как оно там взагалi.
Народ пытается активно забыть и не замечать плохое, отмежеваться от бедности. Все сериалы, даже о бедных интеллигентах снимаются в каких-то умопомрачительных квартирах. Проблемы, которые там решаются, почти все сплошь человеческие, о деньгах и материальном становится принятым упоминать вскользь. Вообще, я заметила, что жизнь страны лучше всего наблюдать через окно телевизора. Честно-честно, тогда только и можно понять, что действительно волнует людей. Реклама стала куда более профессиональная. Заслушаться и засмотреться. О феншуе, гламуре, поясе похудания тетеньки говорят всерьез и повсюду. Мобильники стали, наконец, просто средством связи, а не способом самопозиционироваться с нужной прослойкой. Говорят мало, быстро и по делу: выехал, надеюсь быть где-то через 20 минут, где вы сейчас и пр.
Меньше встречаете взгляды, обращенные на вас, цепкие и изучающие. Такое впечатление, что наконец-то вы в толпе можете скользить одинокими и незамеченными.
Почти исчезли синяки и пьяницы – наверное, просто вымерли. Не слышала мата, хотя сама про себя ругалась часто. И было из-за чего. Например, вышла из галереи на Короленко, стою на остановке такая в общем-то расслабленная, погруженная в воспоминания и сравнения, ловлю маршрутку, не вижу перед ней серого мерса, маршрутка моя подруливает, мерс перед ней резко газует по луже и окатывает меня, что называется, с головы до ног. Вы же понимаете, какие там ямы, и какими там могут быть лужи в первый по-настоящему осенний дождь. Водитель маршрутки молча протягивает тряпку, все нормально, оттираю куртку, джинсы, волосы. Действительно, зазевалась.
А вообще, город живет, стремительно уходит от прозябания, и это радует. Грязь, пыль и прочая запущенность, похоже, никому особо не мешает.

Маршрутки
Дороги и загазованность – это то, что шибает по башке сразу, сильно и надолго. Помню, как подумала в первое утро, что после 10 минут ожидания маршрутки утром можно смело идти брать больничный вместо того, чтобы ехать на работу. Но маршрутку ждать не обязательно – если вас хотя бы двое, уже есть вероятность с частником доехать почти за те же деньги. Но частников можно останавливать только на наших машинах – иномарки почти не ловятся. Дороги, которые взялись было делать при Гурвице, пришли в невероятное состояние – проезд по трамвайным рельсам дело обычное. Светофоры часто не работают. Кстати, прочитала рекламу: каждый желающий может поставить в Одессе именной светофор за 15 тыс долларов, потому как нынешнее их количество -200 штук- на такой город никак нельзя считать достаточным. Маршрутки же вообще явление и понятие совершенно характерное, как дача в свое время. Их просто море, маршруты становятся известны только после экпериментального отслеживания в оба конца. Они петляют по улицам города самым неожиданным образом. Они выныривают к вам с любой полосы, даже под колесами грузовика. Они встречают вас надписями-предписаниями: «Дверями – НЕ хлопать», «Остановки где-то здесь выполняются где-то там», «Тише скажешь – дальше выйдешь», «Говорите громче, водитель абсолютно глухой». В одних маршрутках надо платить при входе, в других – на выходе, почти наверняка вы напутаете и будете пристыжены. Вы не можете найти открывающуюся дверь и ручку, вы пригибаетесь, чтобы в них попасть, подскакиваете в них синхронно с вашим народом на всех выбоинах, а на выходе обязательно ударяетесь головой о косяк двери. Воспитание вас ими не закончится и после того, как вы вывалитесь оттуда, потрете ушибленную башку, вдохнете свежего с бензинчиком воздушка и потянетесь радостно за сигаретой. Тут-то вы и увидете последнее наставление маршрутки для вас на ее заднем стекле –«Курите, я подожду», а под надписью рисунок –смерть с косой... В тот момент, когда до вас дойдет смысл, вы наверняка закашляетесь и от неожиданности, и от последней порции черного дыма, посланной вам ею на прощание.

Таксисты
Маршрутки маршрутками, но такси приходилось ловить часто: то опаздывала, то не знала, чем добраться, то лень ждать было. Да и интересно было – почти никогда не попадались молчаливые или похожие.
Как мне сразу объяснили, ловить можно только отечественные рыдваны, иномарки извозом не занимаются. Поэтому процесс ловли выглядит обычно так: прищурившись, вы выискиваете в потоке наши машинки – обычно это те, которые позадрыпаннее. Затем устанавливаете зрительный контакт с водителем , подкрепляя его махательными жестами рукой. Как правило, процесс заканчивается успешно после небольшого торга. Сначала идет утомленное: «Что это будет?»
Тут можно называть любую цифру, но для удобства следуйте формуле: предполагаемое время пути/2. После этого водитель, рассеянно глядя вдаль, называет реальную сумму и передает ход вам. По закону жанра вы уменьшаете ее хотя бы на одну гривну, просто так, для изящества и получаете царский взмах головой «поехали».
Но бывают и накладочки, например, не разглядите в неказистой колымаге иномарку, тогда вы ее гордому водителю ручкой делаете извиняющийся жест «а вы, товарищ, проезжайте». Или попадется такое разбитое чудо, что тут уже вы замрете в нерешительности: «а доедет ли это колесо до Рязани», или представите, что будет с бежевой юбкой или лацканом пиджака, если вы сядете в эту машину, и резво попытаетесь сделать вид, что вам уже никуда не надо, и вообще, вы утюг не выключили. Такой прокол у меня получился с древней, я бы сказала, изможденной и тарахтящей Газ-24. В тот момент, когда я поняла, что лучше опоздать, чем успеть с ней, было уже поздно - водитель открыла дверь, деваться было некуда, и мы поехали. Я не знаю, сколько лет этой женщине, макияж и прическа у нее были в стиле чуть ли не 40-х годов, высохшие, темные кисти, узловатые пальцы вызывали сочувствие, но за 20 минут пути с ней произошла удивительная метаморфоза. На каком-то повороте она вдруг вспомнила вчерашний сон, стала очень интересно его рассказывать, мы начали его разгадывать, причем, я предлагала варианты попсихологичнее, а она вдруг задумалась, ушла в себя, а вернулась оттуда совсем другой –помолодевшей и светящейся, и вдруг говорит: «Я во сне летаю часто до сих пор. Просто чувствую, как руками раздвигаю воздух и лечу, как птица, и не могу понять во сне, почему другие люди не летают. Подымаюсь до облаков, землю вижу маленькой-маленькой, делаю виражи, возвращаюсь... Мои все смеются надо мной, а мне так хорошо.» Тут мы приехали, но выходить было жалко, если честно, я бы еще послушала.
Самая смешная поездка была в ливень на расстояние 200 метров. А дело было так. Решила я родителям приятное сделать в их отсутствие - закупить всего побольше, чтобы им не приходилось все в руках носить. Супермаркет от них недалеко – всего 200-250 метров, но все равно тяжело же. Прихожу, спрашиваю на входе у охранника:
- Скажите, доставка в вашем магазине есть?
И тут уже начинается интересное. Вы думаете, что вопрос прост и ясен? Не тут-то было.
-Постойте, надо подумать. (Пауза) А это имя или фамилия?
Ага, начинаются игры в юмор. Но мне не до того, на улице ливень и 10 градусов тепла, поэтому я хмуро жду, пока он отсмеется собственной шутке.
-Да, есть доставка. На кассе вам все скажут.
Ладно, загружаю тачку как крупнокалиберными, но легкими так и мелкими, но тяжелыми покупками. Подплываю к кассе и узнаю... Правильно, доставка на сегодня кончилась, поздно уже, приходите завтра. Да ладно, думаю, что я не найду машину. Наивная. Вырулив со своей грудой пакетов, первое, что вижу, это стену воды, а второе – это цепь таких же безмашинных умников, как я, жестикулирующих редким и обманчивым огонькам. Лихо объехав их и возглавив колонну, нагло ловлю все машины подряд, стараясь не оглядываться ни на тачку, ни на народ. Наглость, как известно, второе счастье, очень быстро останавливается жигуль с двумя верзилами, кричу им: «Ребята, плачу 6 гривен, только довезите вон до того дома и помогите выгрузить.» 6 гривен – это в обычных условиях расстояние в 15 минут езды, а тут же и минуты не будет. Но с другой стороны - дождь, груда пакетов. Ребята смотрят на меня и на тачку, потом на дом и, конечно, отказываются – дурных у нас нет в такой дождь из машины вылезать. Отвечают -6 гривен только до подъезда. Чертыхаясь, соглашаюсь, закидываю все эти мокрые жуткие пакеты в машину, плюхаюсь на сиденье, перевожу дыхание и... начинаю возмущаться и охранником, и службой доставки, а заодно и ими, молодыми, здоровыми и бесчувственными. Ребята обалдевают настолько, что у подъезда таки вылезают из машины и носят все эти кульки к лифту. И все хорошо, но лифт почему-то не едет, и только тогда мы с ними замечаем, что в подъезде-то ни зги не видно. Правильно, дождь в Одессе – стихийное бедствие, а при стихийном бедствии свет исчезает первым. Субботник продолжается –верзилы осторожно, держась за стену, таскают покупки пешком на третий этаж, на ощупь проверяют, не забыли ли чего. И тут наступает кульминационный момент –расчет при свете мобильного телефона. У меня только 10-гривенные, у них конечно, нет сдачи. Я и не хочу той сдачи, усиленно благодарю и извиняюсь за причиненные неудобства. Не тут-то было – мальчики отказываются брать с меня больше, чем 6 гривен: «Женщина, мы же не ради денег.» Я перерываю весь мой кошелек, ребята его с интересом разглядывают, там, кроме стодолларовых и десятигривенных бумажек еще 2 кредитки и больше ничего нет. Дело становится безнадежным. Мальчики с упреками роются в своих карманах, извлекая по одной скомканной гривне, я после каждой радостно вскрикиваю, что уже все хорошо, и можно расходиться, они стоят на своем: «Женщина, мы же не ради денег» и продолжают поиски. На цифре 7 торг удается прекратить, они уходят. Крутость сделки я осознала только после их ухода, когда все втащила и подумала, что ведь сценарий расчета в темном подъезде ненормальной тетки с неправильными деньгами и правильных пацанов с мобильниками мог быть совсем другим. А потом еще подумала, что наверное, все-таки не мог – «Женщина, мы же не ради денег» А потом подумала, где бы это такое еще можно было увидеть: сначала громкий торг, а потом уговоры в духе Добчинского-Бобчинского – нет,только после вас.